Цитаты, высказывания, афоризмы

Иван Александрович Гончаров

Цитаты, высказывания, афоризмы

Нет, дай мне плакать! Я плачу не о будущем, а о прошедшем… — выговаривала она с трудом, — оно «поблекло, отошло»… Не я плачу, воспоминания плачут!.. Это все приросло к сердцу: больно отрывать!..

Нечего делать, готовь бифштекс, ставь самовар, — сказал я Тимофею. «А из чего? — мрачно отвечал он, — провизия с вьюками ушла вперед». Я еще больше опечалился и продолжал сидеть в отпряженной телеге, с поникшей головой. «Чай готовить?» — спросил меня Тимофей. «Нет», — мрачно отвечал я. Якуты с любопытством посматривали на меня. Вдруг ко мне подходит хозяйский сын, мальчик лет пятнадцати, говорящий по-русски. «Барин», — сказал он робко. «Ну!» — угрюмо отозвался я. «У нас есть утка, сегодня застрелена, не будешь ли ужинать?» — «Утка?» — «Да, и рябчик есть». Мне не верилось. «Где? покажи». Он побежал в юрту и принес и рябчика и утку. «Еще сегодня они оба в лесу гуляли». «Рябчик и утка, и ты молчал! Тимофей! смотри: рябчик и утка… » — «Знаю, знаю, — говорил Тимофей, — я уж и сковороду чищу».

Ни раба, ни повелителя дружбе не надо. Дружба любит равенство.

Никогда не надо предаваться отчаянию: перемелется — мука будет.

Никто никогда не слыхал от него неприятного слова, ни крика, ни шуму; он никогда ничего не требует, а все просит.

Но ведь известно, что чужие горести и заботы не сушат нас.

Но женщина бывает сострадательна, нежна, честна, справедлива только с тем, кого любит, и безжалостна ко всему прочему. У злодея под ножом скорее допросишься пощады, нежели у женщины, когда ей нужно закрыть свою любовь и тайну.

Но китайская простонародная кухня обилием блюд, видом, вонью и затейливостью перещеголяла нашу. Чего тут нет? Жаль, что нельзя разглядеть всего: «с души рвет», как говорит Фаддеев, а есть чего поглядеть! Море, реки, земля, воздух — спорят здесь, кто больше принес в дар человеку, — и все это бросается в глаза… это бы еще не беда, а то и в нос.

Но фантазия требовала роскоши, тревог. Покой усыплял её — и жизнь его как будто останавливалась.

Но, к несчастью, громовой удар, потрясая основания гор и огромные воздушные пространства, раздается и в норке мыши, хотя слабее, глуше, но для норки ощутительно.

Новостей много, слушай только… Поздравь меня: геморрой, наконец, у меня открылся! Мы с доктором так обрадовались, что бросились друг другу в объятия и чуть не зарыдали оба.

Ну, скажи, что твои дела, что в Обломовке? — Ах!.. — произнес Обломов, махнув рукою. — Что случилось? — Да что: жизнь трогает! — И слава Богу! — сказал Штольц. — Как слава Богу! Если б она все по голове гладила, а то пристает, как, бывало, в школе к смирному ученику пристают забияки: то ущипнет исподтишка, то вдруг нагрянет прямо со лба и обсыплет песком… мочи нет!

Нужно было поменьше любить его,не думать за него ежеминутно,не отводить от него каждую заботу и неприятность,не плакать и не страдать вместо его,чтобы дать ему самому почувствовать приближение грозы,справиться с своими силами и подумать о своей судьбе-словом,узнать,что он мужчина.

О, как грустно разглядеть жизнь, понять, какова она, и не понять, зачем она!

О, пусть я купила бы себе чувство муками, пусть бы перенесла все страдания, какие неразлучны с страстью, но лишь бы жить полною жизнию, лишь бы чувствовать свое существование, а не прозябать…

Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу.

Обломов хотя и прожил молодость в кругу всезнающей, давно решившей все жизненные вопросы, ни во что не верующей и все холодно, мудро анализирующей молодежи, но в душе у него теплилась вера в дружбу, в любовь, в людскую честь, и сколько ни ошибался он в людях, сколько бы ни ошибся еще, страдало его сердце, но ни разу не пошатнулось основание добра и веры в него.

Обломову стало немного неловко от собственного промаха. Он быстро нашел другой повод сделать Захара виноватым.

Общечеловеческие образцы, конечно, остаются всегда, хотя и те превращаются в неузнаваемые от временных перемен типы, так что, на смену старому, художникам иногда приходится обновлять, по прошествии долгих периодов, являвшиеся уже когда-то в образах основные черты нравов и вообще людской натуры, облекая их в новую плоть и кровь в духе своего времени.

Однако для нас она еще не вполне законченная историческая картина: мы не отодвинулись от эпохи на достаточное расстояние, чтоб между ею и нашим временем легла непроходимая бездна. Колорит не сгладился совсем; век не отделился от нашего, как отрезанный ломоть: мы кое-что оттуда унаследовали, хотя Фамусовы, Молчалины, Загорецкие и прочие видоизменились так, что не влезут уже в кожу грибоедовских типов.

Иван Александрович Гончаров